Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

(no subject)

Не ключ, но замочная скважина в мир Эдуарда Успенского - книга "Эдик", написанная его другом и коллегой Ханну Мякеля (еще бы знать, где ударения). Именно эти мемуары вдохновили Романа Супера на недавний фильм про Эдика и его друзей Юру, Витю, Гришу и самого Ханну. Книга очень добротная, с выпирающими художественными достоинствами, напоминает "Довлатова и окрестности": 70% про окрестности, 20% про душевные дебри главного героя, оставшееся - фактология.

Творческая биография Успенского зиждется на словах "нельзя" и "дефицит". Авиационный инженер с окладом 120 р стал подрабатывать автором эстрадных реприз. Жена (прообраз мамы Риммы из "Простоквашино") с аналогичными образованием и доходами против: тусуешься с юмористами - домой приходишь поздно и сильно пьяным. "Нельзя" было Успенскому ничего. В дружественную Финляндию не пускали, приглашавшему его Мякеля врали, что писатель болен, занят, в командировке, нужное подчеркнуть. Книги пробивать удавалось раз в десятилетие. Прелестных "Гарантийных человечков" едва не удушили из-за фразы "Долой порох, да здравствует творог" - советские люди и даже мыши не должны быть пацифистами.

Дефицит был во всём и везде. Мякеля вёз другу пилы, молотки, брюки, аппликаторы и полузапретные книги на русском языке, которые СССР печатал на экспорт. Издание книг самого Успенского в часть номенклатуры его не превращало, там верховодили Михалков и Алексин, которые молодых конкурентов к благам не подпускали, ибо путевок и продуктовых пакетов на всех не хватит, и надо копить на старость.

Еще Успенский был скандалистом в хорошем смысле (владел технологией рассылки жалоб по вышестоящим органам) и человеком расчетливым. Ты, Ханну, мне - приглашение и перевод моей книжки, я тебе - перевод твоей и постановку в ТЮЗе. Однажды Эдик и Ханну навестили Бориса Заходера, первый наставник Успенского показался финну корыстолюбивым. Эдуард Николаевич учителя копировал и превосходил во всём, кроме дарования (см. кромешный перевод Карлсона, сделанный Эдиком в нулевых, на обложке стоят фамилии Линдгрен и Успенского, а ля "Винни-Пух" с Милном и Заходером).

Насчет дарования. Универсальным автором, вроде Довлатова, в юности баловавшегося детскими стихами, Эдик никак не был, хоть и попал в капиталистическую Финляндию, а не в эстонский симулякр. "Дядя Федор" финнам зашел, а "Чебурашка" - нет. Потому что, между нами говоря, книга написана трафаретным языком сценариста мультиков. Взрослая книга о Лжедмитрии вызвала недоумение сродни лингвистическим изысканиям Задорнова.

О себе Успенский отзывался так: "Я не хуже Линдгрен и Роальда Даля, а может, и лучше". Сравнение с Далем - в яблочко, тот тоже тщательно и искусно сработал первые две-три книги, "Чарли и шоколадная фабрика", еще что-то. Потом включился ксерокс: главный герой издевается над врагами так, эдак, и еще вот так, зовут ли его Лис, Матильда или Джордж с лекарствами. В конце враги повержены особо унизительным способом.

Феномен Успенского - в тех самых "дефиците" и "нельзя". В стране без цензуры и с рыночной экономикой он был бы одним из сотен детских авторов, не лучше, не хуже и не беднее создателей циклов про Джуди Муди, Рамону или Джуни Б. Джонс. В СССР с иерархией, худсоветом, протекционизмом и выживанием сильнейших Эдику пару раз свезло. "Чебурашка" понравилась сыну Аджубея, а в гостях как раз находился мультипликатор Роман Качанов. "Дядю Федора" экранизировали дважды, первый раз бесталанно, второй - композитор Крылатов и кот Табаков сотворили шедевр.

А мемуары преинтересные. Одно описание финской ухи с сыром рокфор чего стоит.

(no subject)

Лимонов, афроамериканские МПХ ему пухом, всю жизнь реализовывал первую часть поговорки «Fake it till you make it». Сначала он вживался в роль эмигрантского нонконформиста — прочти в «Новом русском слове», как ведет себя советский младший инженер в Бруклине и сделай наоборот. Ботфорты, волосы дыбом, требование, чтобы его недолитературу и полужурналистику печатал аж «Нью-Йорк таймс».

Потом — роль русского писателя во французском изгнании. Накачанные трицепсы, безумная Наталья Медведева в качестве персональной Гиппиус. Параллельно Эдичка пестовал фейковый образ Хемингуэя, Помноженного На Буковски, обильно упоминая в рассказах устрицы, вина, мескалин и native-любовниц.

Следующим амплуа был анти-антисоветизм. Пошивщику брюк из харьковских рабочих предместий дали напечататься в «Советской России», что может быть сладостнее? Затем Савенко косплеил Троцкого, внешне и орально, соблазняя алин витухновских видением национал-большевистской революции и подавая патроны игрокам в войнушку на экс-социалистических просторах.

Революционеру без тюрьмы нельзя, и Лимонов нафейкал-намейкал себе Лефортово за попытку расшатать устои Казахстана. После чего вышел по УДО, полюбил демократическую оппозицию, затем понял, что советскую власть и ее правопреемников с федеральными каналами любит больше.

Все эти годы он живописал себя, любимого, так и не реализовав сокровенную мечту — работать не политической, а обычной проституткой мужского рода, как главный герой «Палача».

Сегодня русская литература лишилась второго — после тезки Асадова — фальшивомонетчика.

(no subject)

Меир Шалев - это Чехов, который думает, что он Толстой. История о бабушкином пылесосе должна была закончиться на десятой странице, но автор в имиджевых и маркетинговых целях тискает рОманы, а не рассказы. Страницы, свободные от сюжетной линии, заполняются перечислением семейного меню, обучением правильному выкручиванию половых тряпок, описанием мира кибуцной флоры и фауны.

На книжной полке у Яира Лапида стоят сборники цитат и афоризмов, чтобы казаться эрудитом. Шалев с аналогичными целями обзавелся, судя по всему, словарем агрономических терминов, а также тезаурусом синонимов. Там, где предполагается עברנו, писатель раскроет словарь, проведет пальцем по строке и ногтем подчеркнет עקרנו.

Еще у израильского Чехова ружье из первой главы выстрелит во второй, даст автоматную очередь в пятой, о которой будет упомянуто в шестой. В десятой и пятнадцатой будет описан процесс сборки-разборки оружия, включая описание капающего на пупавку полевую и золототысячник обыкновенный масла - с указанием фирмы-производителя.

Русский акцент бабушки демонстрируется в каждой ее реплике, а еще в воспоминаниях родственников о бабушке же. Ложка сметаны, всунутая в малолетнего худосочного прозаика, будет реинкарнирована еще пару раз. Даже выражение "рыбий хвост", которым дедушка называл селедку от и до, используется с частотой и резвостью SEO-оптимизатора.

В сухом остатке: הדבר היה ככה - вещь читабельная. В особенности, по диагонали.

(no subject)

Из писем Есенина. Есенина, а не, скажем, Марии Захаровой:

"Лучше всего, что я видел в этом мире, это все-таки Москва. В чикагские «сто тысяч улиц» можно загонять только свиней

(...) Никак не желаю говорить на этом проклятом аглицком языке. Кроме русского, никакого другого не признаю и держу себя так, что ежели кому-нибудь любопытно со мной говорить, то пусть учится по-русски.

(...) Знаете ли Вы, милостивый государь, Европу? Нет! Вы не знаете Европы. Боже мой, какое впечатление, как бьется сердце... О нет, Вы не знаете Европы! Во-первых, Боже мой, такая гадость однообразия, такая духовная нищета, что блевать хочется.

(...) Паршивейшее Бель-Голландское море и свиные тупые морды европейцев".

(no subject)

Чтобы понять, насколько нынешний Израиль отличается от ненынешнего, достаточно взглянуть вот на эту книгу. В 1992 году престижное издательство "Кинерет" издало книгу Мати Голана, не самого последнего израильского журналиста (на тот момент Голан возглавлял деловую газету "Глобс", а ранее заведовал иерусалимской редакцией "Гаарец"). Произведение называется "Деньги за кровь: евреи США против государства Израиль".

Краткое содержание: американские евреи не имеют никакого права оказывать на Израиль политическое давление, консервативный иудаизм - первый шаг к ассимиляции, реформистский - первый шаг к переходу в христианство.

כסף תמורת דם: יהדות אמריקה נגד מדינת ישראל

Вот так вот. И никаких нынешних, абсолютно мейнстримных плачей Ярославны: ой-ой, противные Нетаньяху и главный раввинат, они отталкивают великое американское еврейство от фашистского Израиля, если "Женщины Стены" не будут громко молиться у Стены Плача, мы потеряем наших нью-йоркских братьев и т. п.

(no subject)

Пролистал «Автопортрет» Войновича. Точнее, прочел две трети с конца. Впечатления, банально выражаясь, сложные.

С одной стороны, Владимир Николаевич хлебнул жизни в таких объемах, что Максим Горький на его фоне выглядит барчуком. Сила воли у Войновича тоже была ого-го: решил, что станет литератором, и стал ежедневно сочинять по стихотворению. Параллельно с работой кайлом на железной дороге. Про добро с кулаками Войнович знал до появления соответствующего стихотворения, на хамство отвечал хамством (иногда превентивным), в СССР такая линия поведения оказалась оптимальной.

Еще он подробно описывает репрессивный механизм периода застоя. Скромного и неизвестного на Западе переводчика Константина Богатырева за контакты с иностранцами убили кастетом. Известного на Западе, но слишком резко воевавшего с советской властью Гелия Снегирева тоже убили. Войновичу и остальным диссидентам от литературы приходилось балансировать в границах официального статуса, цитируемости в передачах «голосов» и градуса борьбы с режимом.

С другой стороныCollapse )

(no subject)

Дочитал безразмерную книгу Андрея Норкина. Главный вывод: старым дураком можно быть и в 30, и в 40, и в 50 лет.

Как составляет мемуары пожилой советский бухгалтер? Не особенно яркую фактологию разбавляет историями о том, как друг Миша пригласил его на вкусные шашлыки, а еще там пили не менее вкусную чачу, а еще у автора есть внук Марчелло, и он посещает кружок рисования.

Аффтар вставляет в magnum opus меню румынского ресторана и перечень достопримечательностей Лондона, многостраничные цитаты из газет и собственные жалобы на то, что в «Википедии» есть ссылка на газетную статью Кашина, но нет ссылки на статью Норкина (так возьми и добавь — хотя нет, старые дураки компьютером пользоваться не умеют).

Пример аналитических способностей Андрея Владимировича: знаете, от чего погиб Березовский? Андрей Владимирович долго думал и пришел к мысли — от того, что до БАБ находился на самой вершине, а потом попал на самое дно. Юмористическое дарование Андрея Владимировича: в аэропорту им. Бен-Гуриона долго шмонали Шендеровича, раздели до трусов, но металлоискатель продолжал звенеть, после чего Норкин предположил, что у юмориста — ха-ха — железный пенис. Финансовые достижения Андрея Владимировича: получая в 1996-м у Гусинского 2000 баксов в месяц, да и потом зарабатывая неплохо, был вынужден продать дачу и машину, чтобы судебные приставы не описали квартиру за долги.

Еще Норкин реализует все мыслимые и немыслимые пословицы про грабли и бревно в глазу. Ему не нравится Ганапольский, который «хамит слушателям». Норкину! Норкину, который дерется с участниками своего говношоу!

Переход автора из одного политического стана в другой легко объясняется концепцией молодого старого дурака. Венедиктов строит козни и не любит Латынину, Маша Слоним не любит Альбац, Березовский зажимает зарплату, Гусинский сказал, что его интересует не свобода слова, а деньги (бизнесмена интересуют деньги, какой ужас). Следовательно, либералы плохие.

У книги Норкина целых три названия: «От НТВ до НТВ. Тайные смыслы телевидения. Моя информационная война». Человек, выполнявший функции диктора плюс-минус, обладатель суконного письменного стиля (см. его же армейские байки, где, казалось, можно было разгуляться), считает себя информационным джедаем и везде ищет тайные смыслы. Но не находит: Венедиктов не любит рассказывать о родителях — явно с каким-то умыслом, но с каким, Норкин не знает.

При этом книга полезна психологическими портретами Гусинского и его окружения. Как и ожидалось, предыдущий работодатель Норкина — человек советский. Питал пиетет к работникам компетентных органов, поэтому в Москве нанял генерала Бобкова, а в Израиле — Марка Меерсона, выходца из ШАБАК. Еще он инвестировал деньги в перманентно агонизирующую газету «Маарив», потому что ей владел экс-разведчик Яаков Нимроди. О том, насколько далеко упал от яблони его сын Офер, Гусинскому мог рассказать хотя бы Антон Носик. Но олигарх был сам с усами, и 50 миллионов долларов закономерно превратились в пыль.

(no subject)

Дочитываю книжку про Маршака и понимаю, что советская власть и уход в детские поэты (с подачи Черубины де Габриак, вообразите!) - лучшее, что могло произойти в его литературной карьере.

Самуил Яковлевич очень любил Пушкина и лирику неосознанно писал под него. Однако щедро множившиеся строфы с подлежащим, прилагательным, описывающим подлежащее, сказуемым, дополнением и прилагательным, описывающим дополнение, в поколении Пастернака, Ахматовой и Маяковского выглядели бледным анахронизмом. Не будь Октябрьского переворота, Маршак вписался бы в национальные поэты ну очень второго эшелона, от Семена Фруга до Льва Яффе. Будь переворот и эмиграция, Маршак продолжал бы сочинять недолговечную антисоветскую злободневщину под псевдонимом "доктор Фрикен".

Ближайшая израильская аналогия - Авраам Шленский. Такой же кипучий креативщик и продюсер (Маршак разругал стихи Бианки и приказал ему сочинять про природу, Шленский вместе с Гольдберг рифмовал рекламные объявления), такой же блистательный детский автор, такой же гениальный переводчик и такой же никакой автор собственных, прочных и невыразительных произведений. И, разумеется, ни Маршак, ни Шленский не относились к детскому пласту творчества как к чему-то серьезному, хотя испытание временем выдержал именно этот пласт.

(no subject)

Продолжаем знакомство с современной израильской поэзией. Гила Лахав, солидное издательство "А-кибуц а-меухад".

שיר של גילה להב

Collapse )