Category: литература

(no subject)

Меир Шалев - это Чехов, который думает, что он Толстой. История о бабушкином пылесосе должна была закончиться на десятой странице, но автор в имиджевых и маркетинговых целях тискает рОманы, а не рассказы. Страницы, свободные от сюжетной линии, заполняются перечислением семейного меню, обучением правильному выкручиванию половых тряпок, описанием мира кибуцной флоры и фауны.

На книжной полке у Яира Лапида стоят сборники цитат и афоризмов, чтобы казаться эрудитом. Шалев с аналогичными целями обзавелся, судя по всему, словарем агрономических терминов, а также тезаурусом синонимов. Там, где предполагается עברנו, писатель раскроет словарь, проведет пальцем по строке и ногтем подчеркнет עקרנו.

Еще у израильского Чехова ружье из первой главы выстрелит во второй, даст автоматную очередь в пятой, о которой будет упомянуто в шестой. В десятой и пятнадцатой будет описан процесс сборки-разборки оружия, включая описание капающего на пупавку полевую и золототысячник обыкновенный масла - с указанием фирмы-производителя.

Русский акцент бабушки демонстрируется в каждой ее реплике, а еще в воспоминаниях родственников о бабушке же. Ложка сметаны, всунутая в малолетнего худосочного прозаика, будет реинкарнирована еще пару раз. Даже выражение "рыбий хвост", которым дедушка называл селедку от и до, используется с частотой и резвостью SEO-оптимизатора.

В сухом остатке: הדבר היה ככה - вещь читабельная. В особенности, по диагонали.

(no subject)

Из писем Есенина. Есенина, а не, скажем, Марии Захаровой:

"Лучше всего, что я видел в этом мире, это все-таки Москва. В чикагские «сто тысяч улиц» можно загонять только свиней

(...) Никак не желаю говорить на этом проклятом аглицком языке. Кроме русского, никакого другого не признаю и держу себя так, что ежели кому-нибудь любопытно со мной говорить, то пусть учится по-русски.

(...) Знаете ли Вы, милостивый государь, Европу? Нет! Вы не знаете Европы. Боже мой, какое впечатление, как бьется сердце... О нет, Вы не знаете Европы! Во-первых, Боже мой, такая гадость однообразия, такая духовная нищета, что блевать хочется.

(...) Паршивейшее Бель-Голландское море и свиные тупые морды европейцев".

(no subject)

Чтобы понять, насколько нынешний Израиль отличается от ненынешнего, достаточно взглянуть вот на эту книгу. В 1992 году престижное издательство "Кинерет" издало книгу Мати Голана, не самого последнего израильского журналиста (на тот момент Голан возглавлял деловую газету "Глобс", а ранее заведовал иерусалимской редакцией "Гаарец"). Произведение называется "Деньги за кровь: евреи США против государства Израиль".

Краткое содержание: американские евреи не имеют никакого права оказывать на Израиль политическое давление, консервативный иудаизм - первый шаг к ассимиляции, реформистский - первый шаг к переходу в христианство.

כסף תמורת דם: יהדות אמריקה נגד מדינת ישראל

Вот так вот. И никаких нынешних, абсолютно мейнстримных плачей Ярославны: ой-ой, противные Нетаньяху и главный раввинат, они отталкивают великое американское еврейство от фашистского Израиля, если "Женщины Стены" не будут громко молиться у Стены Плача, мы потеряем наших нью-йоркских братьев и т. п.

(no subject)

Пролистал «Автопортрет» Войновича. Точнее, прочел две трети с конца. Впечатления, банально выражаясь, сложные.

С одной стороны, Владимир Николаевич хлебнул жизни в таких объемах, что Максим Горький на его фоне выглядит барчуком. Сила воли у Войновича тоже была ого-го: решил, что станет литератором, и стал ежедневно сочинять по стихотворению. Параллельно с работой кайлом на железной дороге. Про добро с кулаками Войнович знал до появления соответствующего стихотворения, на хамство отвечал хамством (иногда превентивным), в СССР такая линия поведения оказалась оптимальной.

Еще он подробно описывает репрессивный механизм периода застоя. Скромного и неизвестного на Западе переводчика Константина Богатырева за контакты с иностранцами убили кастетом. Известного на Западе, но слишком резко воевавшего с советской властью Гелия Снегирева тоже убили. Войновичу и остальным диссидентам от литературы приходилось балансировать в границах официального статуса, цитируемости в передачах «голосов» и градуса борьбы с режимом.

С другой стороныCollapse )

(no subject)

Дочитал безразмерную книгу Андрея Норкина. Главный вывод: старым дураком можно быть и в 30, и в 40, и в 50 лет.

Как составляет мемуары пожилой советский бухгалтер? Не особенно яркую фактологию разбавляет историями о том, как друг Миша пригласил его на вкусные шашлыки, а еще там пили не менее вкусную чачу, а еще у автора есть внук Марчелло, и он посещает кружок рисования.

Аффтар вставляет в magnum opus меню румынского ресторана и перечень достопримечательностей Лондона, многостраничные цитаты из газет и собственные жалобы на то, что в «Википедии» есть ссылка на газетную статью Кашина, но нет ссылки на статью Норкина (так возьми и добавь — хотя нет, старые дураки компьютером пользоваться не умеют).

Пример аналитических способностей Андрея Владимировича: знаете, от чего погиб Березовский? Андрей Владимирович долго думал и пришел к мысли — от того, что до БАБ находился на самой вершине, а потом попал на самое дно. Юмористическое дарование Андрея Владимировича: в аэропорту им. Бен-Гуриона долго шмонали Шендеровича, раздели до трусов, но металлоискатель продолжал звенеть, после чего Норкин предположил, что у юмориста — ха-ха — железный пенис. Финансовые достижения Андрея Владимировича: получая в 1996-м у Гусинского 2000 баксов в месяц, да и потом зарабатывая неплохо, был вынужден продать дачу и машину, чтобы судебные приставы не описали квартиру за долги.

Еще Норкин реализует все мыслимые и немыслимые пословицы про грабли и бревно в глазу. Ему не нравится Ганапольский, который «хамит слушателям». Норкину! Норкину, который дерется с участниками своего говношоу!

Переход автора из одного политического стана в другой легко объясняется концепцией молодого старого дурака. Венедиктов строит козни и не любит Латынину, Маша Слоним не любит Альбац, Березовский зажимает зарплату, Гусинский сказал, что его интересует не свобода слова, а деньги (бизнесмена интересуют деньги, какой ужас). Следовательно, либералы плохие.

У книги Норкина целых три названия: «От НТВ до НТВ. Тайные смыслы телевидения. Моя информационная война». Человек, выполнявший функции диктора плюс-минус, обладатель суконного письменного стиля (см. его же армейские байки, где, казалось, можно было разгуляться), считает себя информационным джедаем и везде ищет тайные смыслы. Но не находит: Венедиктов не любит рассказывать о родителях — явно с каким-то умыслом, но с каким, Норкин не знает.

При этом книга полезна психологическими портретами Гусинского и его окружения. Как и ожидалось, предыдущий работодатель Норкина — человек советский. Питал пиетет к работникам компетентных органов, поэтому в Москве нанял генерала Бобкова, а в Израиле — Марка Меерсона, выходца из ШАБАК. Еще он инвестировал деньги в перманентно агонизирующую газету «Маарив», потому что ей владел экс-разведчик Яаков Нимроди. О том, насколько далеко упал от яблони его сын Офер, Гусинскому мог рассказать хотя бы Антон Носик. Но олигарх был сам с усами, и 50 миллионов долларов закономерно превратились в пыль.

(no subject)

Дочитываю книжку про Маршака и понимаю, что советская власть и уход в детские поэты (с подачи Черубины де Габриак, вообразите!) - лучшее, что могло произойти в его литературной карьере.

Самуил Яковлевич очень любил Пушкина и лирику неосознанно писал под него. Однако щедро множившиеся строфы с подлежащим, прилагательным, описывающим подлежащее, сказуемым, дополнением и прилагательным, описывающим дополнение, в поколении Пастернака, Ахматовой и Маяковского выглядели бледным анахронизмом. Не будь Октябрьского переворота, Маршак вписался бы в национальные поэты ну очень второго эшелона, от Семена Фруга до Льва Яффе. Будь переворот и эмиграция, Маршак продолжал бы сочинять недолговечную антисоветскую злободневщину под псевдонимом "доктор Фрикен".

Ближайшая израильская аналогия - Авраам Шленский. Такой же кипучий креативщик и продюсер (Маршак разругал стихи Бианки и приказал ему сочинять про природу, Шленский вместе с Гольдберг рифмовал рекламные объявления), такой же блистательный детский автор, такой же гениальный переводчик и такой же никакой автор собственных, прочных и невыразительных произведений. И, разумеется, ни Маршак, ни Шленский не относились к детскому пласту творчества как к чему-то серьезному, хотя испытание временем выдержал именно этот пласт.

(no subject)

Продолжаем знакомство с современной израильской поэзией. Гила Лахав, солидное издательство "А-кибуц а-меухад".

שיר של גילה להב

Collapse )

(no subject)

Теперь о Высоцком. Самое глупое - это экстраполировать творчество на творца. Потому что профессиональная версификация (пышное слово "поэзия" оставим неискушенным читателям) является процессом длительным и ремесленным. С музами и душой ничего общего не имеющим.

Сидит себе повеса Александр Сергееевич Нашевсё, гусиное перо точит и приговаривает: "Я помню милое мгновение, нет, "милое" не подходит, два М подряд. Я помню вечером мгновение, я помню резвое мгновение... а, вот - чудное! Как раз в пандан второй строчке (да, представьте себе, стихи пишутся нелинейно - Ш.), где "явилась". Чудо ж является внезапно и быстро. Запишем".

Стихосочинителем Высоцкий был крепким, между Евтушенко снизу и Есениным сверху. Если Дилану с какого-то бодуна дали Нобелевку по литературе, Владимир Семенычу можно было смело присуждать все остальные Нобелевки, от физики до химии. Еще Высоцкий был актером. То есть человеком, которому говорят: "После последней реплики смахни скупую слезу", и он запросто выжимает из себя слезную жидкость в затребованных количествах.

Это я к тому - см. выше - что делать из профессионала совесть века не стоит. Мне лично больше по духу Галич, такой же профессионал, который позавчера гнал чухню про Таймыр, вчера получил грамоту КГБ за шпионский сценарий, а сегодня писал пронзительные и проникновенные баллады про Б-га, Баха и Януша Корчака.

О том, куда мог направить стопы Владимир Семеныч, если б дожил до перестройки и после нее, хлестко предположил Кашин десятилетие тому назад. Склоняюсь к варианту а ля нынешние Говорухин и Михалков. Испытание турбулентностью для большинства советских кумиров проходило отрицательно, и старушка Юнна Мориц тому пример.

(no subject)

Дочитал «Время Березовского». Оценка: 3 из 5. Продираться через произведение, по объему недалеко ушедшее от Библии, широкому читателю необязательно. Биография личности через призму интервью — формат обкатанный (см., например, книгу Льва Лурье о Довлатове), но только Авену пришло в голову оставлять в этих интервью вопросы. В результате неширокий читатель еще раз, еще раз и еще раз узнает о мифических 20 еврейских семьях, которые, по мнению Бориса Абрамовича, на самом деле правят Америкой.

Протагонист книги — сам Петр Олегович Авен. Он честный, неподкупный, всегда был либералом, к подчиненным обращается на «вы», женат был один раз, за мимолетное поклонение Пиночету кается в каждой главе. Еще у Авена мать еврейка и благозвучное отчество, а у коррумпированного бабника, кидалы, хамла и антагониста Березовского всё наоборот. Еще Петр Олегович, разбирающийся в иудаизме на уровне «даю бабки Еврейскому музею», пытается рассуждать об этом самом иудаизме и еврейских чертах характера, а потом хором с Чубайсом использует выражение «сакральная сущность российской власти». После того, как антагонист наконец-то повешен и оплакан, Петр Олегович подверстывает к книге сорок страниц собственных статей про экономику и либерализм.

Начинать чтение «Времени» рекомендуется с интервью Дарьи К., последней пассии Бориса Абрамовича. Сначала он ее выписал из модельного агентства, чтобы подложить под Лукашенко, потом влюбился, через месяц сделал предложение, подарил квартиру и кольцо за пару сотен тысяч баксов, а потом кольцо выбросил в море. Потому что ревновал. Интеллектуальный уровень 21-летней Дарьи, о которой Авен и собеседники отмечают, что она была одной из лучших девушек олигарха, выглядит так: «Я думала, что ему 50, а ему оказалось 60, и мне, конечно, немножко трудно было, потому что общественное мнение важно». Но модель себя мужественно, точнее, женственно превозмогла и даже после разлуки оказывала экс-бойфренду трогательные знаки внимания («Мы с девчонками собрались, напились, колпаки надели и в Skype пропели хэппи бёздэй»).

Окружение Березовского делилось на обслугу и партнеров. Историк Фельштинский и правозащитник Гольдфарб, несмотря на имидж правых рук покойного, – типичная обслуга, Юра, напиши то, Алик, сделай сё. Доренко, такой телевизионный Лимонов, – обслуга. Партнеры Бориса Абрамовича либо кидали, как Абрамович, либо кидали посмертно, как Бадри Патаркацишвили с переписанными на него активами, либо бросали, не в силах выдержать кипучесть натуры, упертость мозгов и стремление к кидалову и разводилову. Еще один деятель из обслуги, комичный человечек Станислав Белковский, который уверен, что именно его тексты производят революции на всём постсоветском пространстве, поставил Березовскому логичный диагноз: биполярное расстройство личности.

В остальном же Березовский и объекты его деятельности, от директора НИИ до Путина, были абсолютно советскими людьми. Тут бутылка коньяка, там отдых на яхте, тут абзац из Бердяева, там двустишие из Бродского (хотя Борис Абрамович выстраивал отношения явно по «Незнайке на Луне») Попытка задействовать аналогичные механизмы в, прости, Г-споди, Бразилии обернулась молниеносным крахом. Поэтому предположения респондентов насчет Америки, в которой молодой Березовский ого-го как развернулся бы, если б попал, безосновательны. В лучшем случае, он торговал бы кассетами и организовывал концерты Лаймы Вайкуле. В худшем — загремел бы за махинации с кассетами и билетами в Федеральную тюрьму.